Я думаю, они по синеве несутся, печально-пышные, как волны облаков; и на луну глядят, на гладь морей гудящих, на землю, на людей, туда-сюда бродящих.

Отсюда недалеко до полной примиренности со смертью, и действительно — четырнадцатый год нашего столетия внушает Бруку пять цветных сонетов, озаренных как бы изнутри чудесной кротостью.

Их душу радости окрасили, печали омыли сказочно. Мгновенно их влекли улыбки легкие. Вся радужность земли принадлежала им, и годы их смягчали. Они видали жизнь и музыке вдали внимали. Знали сон и явь. Любовь встречали и дружбу гордую. Дивились. И молчали. Касались щек, цветов, мехов… Они ушли. Так ветры с водами смеются на просторе, под небом сладостно-лазоревым, но вскоре зима заворожит крылатую волну, плясунью нежную, и развернет морозный спокойный блеск, немую белизну, сияющую ширь, под небом ночи звездной.

А вот другой сонет из того же ряда. Черновик его хранится под стеклом в Британском Музее между рукописью Диккенса и записной книжкой капитана Скотта.

Лишь это вспомните, узнав, что я убит: стал некий уголок, средь поля на чужбине, навеки Англией. Подумайте: отныне та нежная земля нежнейший прах таит. А был он Англией взлелеян; облик стройный и чувства тонкие Она дала ему, дала цветы полей и воздух свой незнойный, прохладу рек своих, тропинок полутьму. Душа же, ставшая крупицей чистой света, частицей Разума Божественного, где-то отчизной данные излучивает сны: напевы и цвета, рой мыслей золотистый и смех, усвоенный от дружбы и весны